Дорогой друг, запомни: писать о себе – глупо и пошло. Писать о других – лживо, потому что все равно напишешь о себе. Вообще писать – это глупо ниибаца, потому что никому не нужно – ни тебе, ни другим. Но мне нравица писать тебе о сибе (или сибе о тибе – какайа разница), потому что ты все равно нихуйа не паймешь, а если и поймешь, то по-своему, то есть ниправильно, и к тому жэ никому не признаешся, што што-то понялЪ. Таким образом, мы получаем бесконечное отражение глупостей наподобии коридора из засиженных мухами зеркал. В етом есть што-то от Борхеса, но ты не знаешь кто ето такой, к тому жэ он уже умер, да и жыл, кажэцца, в Аргентине, то есть в месте весьма сомнительном с точки зренийа нормальнова человека.

Я хочу поведать тибе кое-што... Конешно, не из любви к тибе, а от бессонницы и скуки. Я вообще, кстати, иногда завидую твоему солнечному идиотизму, потому што тибе он был несправедливо даден от природы, а мне пришлось идти к нему тернистыми и, зачастую, порочными путями. Например, изучая философию и какую-нибудь культурологию. Я вообще люблю жалеть сибя, особенно при тибе, потому што ты начинаеш делать вид, бутто тожэ жалееш миня, и это забавно. У тебя делаецца такое лицо, будто в воздухе запахло спелой шавермой. Впрочем, хуй с тобою… приступимЪ.

О счастье

Десять лет назадЪ был такой жэ май, йа так жэ былЪ один и сиделЪ ночи напролет на шыроком подоконнике сталинского дома, на пятом етажэ, покачивайа правой ногой вдоль карниза. Йа смотрелЪ с высоты на цветущщую сирень, пустой парк, разведенный мост над Невой и спящие дома. В ето время, как справедливо сказалЪ один нигретянский поэт (запомни: первый русский рэппер), «одна заря сменить другую спешыт, дав ночи полчаса». Город был пуст, чист и прозрачен. По моей улицэ ездили одинокие машыны и поливали асфальт пышными струями воды, смывая лепестки яблонь в канализацыонные люки.

Десять лет назад йа былЪ молодЪ, красифЪ, уменЪ, беденЪ, абразованЪ, песдато воспитанЪ и свободенЪ, как заблудившыйся калмык. Йа былЪ очень одинокЪ, потому што если челавек одинокЪ, он действительно хоть чиво-то стоит – остальное жэ песдеж и провокацыя. Если кто-то не одинок, значит, он, по большому счоту, мудила. Запомни ето и повторяй в разговоре с людьми, у которых много друзей и счастливайа семья. Не исключено, што ето заставит их задумацца и покончить с собой.

Тогда, давно, йа былЪ никому нахуй не нужэн. Йа вдыхалЪ аромат ночи, переходящей в утро, и былЪ вполне несчастливЪ.

СейчасЪ йа сталЪ старымЪ, некрасивымЪ, тупымЪ, банальнымЪ, ленивымЪ матерщинникомЪ с обязательствами перед другими людьми. У миня много друзей и знакомыхЪ, миня цэнят на работе и плотют за ето деньги. Миня любят и уважают. Я умею делать видЪ, дажэ несколько видов. Например, што у меня есть сопственное мнение. Или што йа сиржусь. Или очень благодаренЪ. Разные виды учит нас делать жызнь. Теперь, правда, йа сижу на втором етажэ за решоткой, и вижу кусочек маленького двора; окно закрыто, ибо я торчу на героине, меня кумаритЪ и мне холодно.

Завтра мне будут звонить по тилифонам, слать письма, может, кто-нибудь заглянет в гости – йа ведь фсем очень нужэн. Через форточку йа вдыхаю аромат ночи, переходящей в утро… И, конешно, вполне несчастливЪ.

Мораль: на свете счастья нет, но есть попкорн и сникерс.

О любви

Не знайу как тибе, но мне бывшые любовники видяцца какими-то бесполыми и бесплотными существами, которые вроде литературных героев – существуют только в твоем сознании. И я фсигда удивляюсь, когда слышу от кого-нибудь, што мой бывшый любовник разбил машыну, женилсо или умер. Это фсе равно как кто-нибудь сообщил бы, што Евгений Онегин купил квартиру в кредитЪ.

Лица бывшых любовников забываюцца начисто, и из внешнево вида помницца только какая-нибудь лабуда вроде пятна на джынсах или как поцапались и стояли на мосту, и падали крупные лучистые снежынки, и оседали на ресницах, и таяли, а ты смотрелЪ на эти тающие снежынки и думалЪ: вот ведь гнида.

Из всех бывшых йа особенно помню одно существо с банальными голубыми глазами, светлыми кудрями и чуть неправильной, бросающейся в глаза красотой. Существо было умно, злобно, небезызвестно и небесталанно. Цэлых два месяца нам казалось, што мы очень любим друг друга. Цэлых два года мы делали вид, што нам это все еще кажэцца. Потом мне стало скучно, и йа ушолЪ от нево. Последний раз существо провожало миня на остановке, и ево лицо, когда-то самое любимое и родное, казалось неактуальным, как использованный железнодорожный билет. Потом йа трясся в звенящем трамвае, зачеркивая путь назад улицами и переулками. Черные провода уносились вдаль, завязываясь тугими узлами в небе, хрупком от первых заморозков. Йа обещалЪ позвонить и не позвонилЪ. Существо даже немного страдало, а потом забыло миня.

Много лет спустя йа сижу одинЪ в пустой квартире, употребив литр джын-тоника и полтора куба буратины. Готовилсо к блеву, но вместо блева началЪ плакать теплыми пьяными слезами. НабралЪ номер, по которому обещалЪ позвонить еще в прошлой жызни. Долго слушалЪ длинные хриплые гудки на том конце. Конешно, уже никто не брал трубку, не было там никово, можэт вообще никогда не было. А йа фсе плакалЪ, слушалЪ и почему-то повторялЪ: ну конешно, конешно… ну извини… ну извини…

Мораль: when I try to get thru on the telephone to you - there`ll be nobody home.

О жызни и смерти

Изредка я смотрю тиливизор, иногда без звука. Когда я вижу Леонида Якубовича, йа понимаю, што могу убить человека. Или дажэ нескольких человек. Точнее, очень многих, учитывая, што Леонида Якубовича показывают в прайм-тайм. Поскольку йа тожэ смотрю на его одутловатые усы, можно догадацца, што я могу убить и сибя – так будет по-честному, по-пионерски.

Конечно, некоторые расстрояцца, узнав о моей смерти, но вскоре забудут, потому што у каждого своя жызнь. Как справедливо отметилЪ Екклесиаст (запомни: первый еврейский буддист), нет нихуйа нового на етом свете. А йа все жыву и жыву, и как будто мне три года, и я до тошноты верчусь на карусели с облезлыми лошадками, и надо бы слезть, да самому боязно, ждешь, когда мама снимет, а она куда-то отлучилась. И уже совсем невмоготу, но еще круг, и еще, дерево, ограда, скамейка, дерево, ограда, скамейка, мама, мама, забери меня отсюда, я не хочу больше, пожалуйста, мама, забери…

Мораль: у клея «Поксипол» мертвая хватка.

С уважением, переходящим в жалость,
Твой ИмпираторЪ
20 мая 2004 года от Рождества Христова, Петербург, ночь, шелест бамбука, кратковременные осадки